מכל מלמדײ השכלתי (duchifat) wrote,
מכל מלמדײ השכלתי
duchifat

Categories:

Черниховский - Kрым

Тут с подачи rebeka_r заинтересовался я крымскими сонетами Саула Черниховского, сами сонеты можно прочитать здесь http://benyehuda.org/tchernichowsky/index.html, подстрочный перевод Зои Копельман есть здесь: http://heblit.org/0txt/shchsonets.html

Получился у меня пока вот такой черновик (точнее, кусочек черновика):

В еврейской литературе, точнее, в новой еврейской литературе на возрожденном иврите, два главных национальных поэта - это Хаим-Нахман Бялик и Шаул Черниховский. Новаторство Бялика и Черниховского состояло в том, что они использовали хорошо нам знакомую по классической русской поэзии силлабо-тоническую систему стихосложения. Они в целом упростили еврейскую поэзию и сделали ее более приемлемой для современного им читателя, они также были страстными сионистами, певцами еврейского национального возрождения на своей земле. Интересно отметить, что многие стихотворения Бялика и Черниховского были написаны для чтения их в ашкеназском произношении (в котором ударение чаще всего ставится на предпоследний слог), поэтому современное прочтение их в сефардском произношении (с ударением, как правило, на последний слог) не всегда передает ритмический замысел поэта.

При этом Черниховский обычно мыслится как певец природы, подражатель древнегреческой классике (он перевел на иврит Гомера и других греков). Черниховский был поклонником сонета, классической стихотворной формы из 14 стихов (строк), разбитых на две четверки (катрена) и две тройки (терцетa). Хотя сонет был известен в древнееврейской поэзии еще со средних веков (в частности, к этой форме прибегал Иммануэль Римский), именно Черниховский ввел сонет в новую еврейскую литературу. Он писал в одном из сонетов в 1920 г.: יָקַרְתְּ לִי, מַה יָקַרְתְּ, סוֹנֶטָּה, 'שִׁירַת זָהָב'! מִימוֹת הָרֵינֵסַנְס מִשְׁמֶרֶת לָנוּ אַתְּ. “Люблю я, как люблю я сонет, зoлoтую песню! Со времен ренессанса охраняется нас ты!”

Одним из наиболее интересных для русского читателя является цикл крымских сонетов Черниховского. Большая часть из этих 15 сонетов была написана в годы Гражданской войны, в основном - в 1920 году, когда красные уже начинали последнее наступление на все еще удерживаемый бароном Врангелем Крым. Однако, Черниховский не касался текущих политических событий.

Как почти любое классическое произведение еврейской литературы, тексты Черниховского живут в двух измерениях, в двух независимых системах координат. С одной стороны, они соотносятся с лучшими образцами прежней и современной им мировой литературы, отталкиваются от мировой литературной традиции. В случае крымских сонетов Черниховского это прежде всего перекличка с крымскими же сонетами великого польского национального поэта Адама Мицкевича. Влияние Мицкивича настолько значительно, что некоторые исследователи ожидали бы увидеть у Черниховского лишь перевод и переложение Мицкевича. Но это не так. И дело здесь не только в различиях деталей. Дело в том, что помимо соотношения с мировой литературой, еврейская поэзия на иврите, древнееврейском языке, неизбежно полна библейскими выражениями, явными и неявными цитатами, аллюзиями, клише и формулами, позаимствованными из еврейской Библии (т.е. Ветхого Завета).

В средние века существовал даже особый "мозаичный" (или "мусивный") стиль, подразумевавший, что древнееврейское призведение складывается из обрывков библейских стихов и фраз, иногда переиначенных для нынешней ситуации. При этом для образованного, начитанного в древнееврейских текстах читателя источник цитат был очевиден, и открывал совершенно новый ассоциативный ряд, связанный с контекстом выражения в Библии, что могло вызывать различные эффекты, от комического, до “постмодернистского” ощущения интертекстуальносати и игры с иерархией цитат и смыслов. В результате даже обычный перевод с нееврейского языка мгновенно обрастал “корнями”, привязывавшими его к древнееврейской литературе мириадами тонких, но ощутимых нитей.

Два моих любимых примера того, как это работает, это перевод Иегудой Галеви эпиграмы арабского поэта Аль-Мутаннаби “Мой милый искуситель, проказник молодой, В моих глазах увидел себя перед собой. Без устали уста его глаза мне целовали. Кого же целовал он, меня иль образ свой?” http://duchifat.livejournal.com/669170.html В арабском оригинале речь об эгоистичной любовнице-сирийке, любующейся в глазах возлюбленного своим отражением, но еврeйский перевод использовал стих из пророка Исайи (66:12), где речь идет о ребенке и матери, что порoждает у понимающего читателя совершенно новые ассоциации, и даже замена женского рода на мужской (как будто речь об однополой любви) сбивает с толку современного читателя, но вряд ли удивляла средневекового ценителя еврейской поэзии. Другой пример - бродячий восточный сюжет Панчатантры о “Принце и отшельнике” (в древнерусском переводе – “Повесть о Варлааме и Иоасафе”), трансформировавшийся в десятки переводов на многих языкax. Но еврейский перевод столь прочно “иудаизировался”, что в XIX веке некоторые раввины выводили из него некоторые законы Галахи, как будто источник его - моисеева Тора на Синае, а не индийская Панчатантра! Таким образом, еврейская традиционная литература принимaет в свои объятия иностранный текст, перерабатывает его и делает своим.

В какой мере все это относится к поэтам новой литературы, таким как Бялик или Черниховский? Конечно, они отталкивались во многом от современной им мировой литературы. Много написано (например, профессором Хамуталь бар Йосеф) о связи Бялика с модернистами и символистами русского Серебряного века, или о близости Черниховского Ходасевичу. Однако было бы неправильно сбрасывать со счетов второй контекст этих произведений - связь с древнееврейской традицией, которую диктует сам язык. Именно эти параллели я постарался подчеркнуть в моем комментарии.

בַּכְטְשִׁיסַרַי, הֲנַמְתְּ? בַּכְטְשִׁיסַרַי, הֲכִי
לֹא גִלּוּ לָךְ הַסּוֹד עֲדֶן קְהַל מֻלַּיִךְ?
בִּפְרֹשׂ הַלֵּיל בָּהָר אֶת-קְסָמָיו גַּם-עָלָיִךְ
חַגִּ'י אִישׁ פֶּלִאי בָּא בָרְחוֹב בַּשְּׁבִיל, בַּסְּחִי.

מִצְּרִיחַ זֶה עַל-יַד הַקְּסַרְקֵט קוֹל שֶׁל בְּכִי
יִשָּׁמַע – וְקָרָא בְשֵׁם כָּל-גְּדוּדֵי פָרָשַׁיִךְ
הַנּוֹפְלִים אֶל-הַצָּר, אֶל מַחֲנֶה מַעֲבִידַיִךְ,
וּבָאוּ בְּבִגְדֵי-שְׂרָד וּצְלָבֵי-פְרָס וּמְחִי.

וְלֹא יֹאמַר כְּלוּם – אַךְ יוֹר אֶל-מוּל פְּנֵי הָעֲרָבָה
עַל שְׁבִיל מְהֻלָּל זֶה, כְּבָשׁוּהוּ סוּסֵי קְרִים
בִּהְיוֹת דְּבַר-כַּן לְחֹק בַּטִּירָה הַנִּשְׂגָבָה.

"הוֹי אֹרוּ אָח אֶת-אָח! וְאִישׁ רֵעוֹ יַחֲרִים!
כִּי אוֹי לָעָם, שֶׁאֵין בְּעוֹלָמוֹ לוֹ אַךְ צְרִיחַ,
וְשִׁחֵת לִבּוֹ לְזָר וְזַרְעוֹ עַל-כָּל-צְחִיחַ"

Бахчисарай, дремлешь ли ты? Бахчисарай, ужель
не открыла тебе тайну до сих пор община мулл твоих?
Kогда покрыла ночь своими чарами гору, и к тебе
Хаджи-чудотворец пришел по улице, по тропке, по грязи?

С минарета, что у казармы, звуки плача
слышны. И перечислил поименно все отряды твоих всадников,
павших пред врагом, пред станом поработителей твоих,
пришедших в военной форме и с крестами для награды и удара.

Hе скажет ничего oн, лишь покажет на степь
на ту прославленную тропу, которую истоптали крымские кони,
когда законом был приказ в возвышенной крепости.

Пусть прокланет брат брата, и ближний ближнего проклянет!
Ведь горе народу, у которого вовек нет ничего, кроме минарета!
И сердце его предано чужеземцам, а семя - бесплодной земле.



Комментарий
В этом сонете Бахчисарай выступает аллегорией Иерусалима, а в описании падения Крымского ханства и завоевание его Россией Черниховский явно усматривает сходство с порабощением еврейского народа и завоеванием Иерусалима римлянами. Но народ, пребывающей в спячке, не осознающий своего порабощения, достоин быть проклятым, если "сердце его предано чужеземцам, а семя - бесплодной земле", и у него нет ничего, кроме религии ("кроме минарета"). Сонет изобилует мистическими и библейскими мотивами. По-видимому, он несет также анти-клерикальный заряд, столь типичный для светских сионистов, ведь именно "община мулл" скрывает от города его плачевное положение, желая превратить его обитателей в "народ, у которого нет ничего, кроме минарета". Следует отметить, что в русских переводах этот страстный публицистический пафос почти невозможно передать, читателю остается угадывать его "между строк", поскольку большинство переводчиков идет по пути обыгрывания романтического восточного колорита, передающего скорее гармонию, таинственность и неизменность, чем конфликт и социальный протест.

חַגִּ'י אִישׁ פֶּלִאי
Хаджи-чудотворец, вестник или гонец, имя параллельно еврейскому Хаггай. Библейский пророк Хаггай (Аггей) настоятельно требовал восстановления разрушенного иерусалимского Храма.
בִּפְרֹשׂ הַלֵּיל בָּהָר אֶת-קְסָמָיו –
“когда покрыла ночь гору своими чарами”
צְּרִיחַ - вообще говоря, "башня" (упоминается в этом значении в книге Судей 9:46, 49 и 1 Самуила 13:6), в данном случае "минарет"
הַקְּסַרְקֵט - "казарма", слово латинского происхождения, вызывающее ассоциацию с римскими казармами в Иерусалиме, весь ряд "гора", "башня", "казарма" близ храма напоминает о завоевании Иерусалима римлянами.
קוֹל שֶׁל בְּכִי יִשָּׁמַע
“бyдет слышeн [в Иерусалиме] звук плача" (Исайя 65:19) - о разрушении Иерусалима.
ְּבִגְדֵי-שְׂרָד – “в военной форме”, ср. Исх. 39:1
וּצְלָבֵי-פְרָס וּמְחִי –
буквально “и кресты награды и удара” (ср. Ez 26:9) обычно переводят как “кнута и пряника”.
ַּטִּירָה הַנִּשְׂגָבָה –
“возвышенная крепость”, более распространенное выражение "кирйа нисгава" (Исайя. 26:5), слово тира "крепость" также в Песне Песней 8:9.

אֲבָל לֹא סַלְעִי הוּא! לֹא סַלְעִי הוּא וְלֹא קָם
לִיהוּדָה עַמִּי זֶה! הֲגַם בְּרַחֲבֵי תֵבֵל
בִּנְדוּדֵי מֵאוֹת-דּוֹר הֲמוֹן צִיּוּנֵי-אֵבֶל
נַשְׁאִירָה בְּכָל-אֲתַר, נַפְרֶנּוּ בְנַחֲלֵי דָם.

אַךְ נַחְנוּ, יוֹרְשֵׁי דַם הַמַּכְבִּי – עַל הָר רָם
בְּהַכְנָעַת עַבְדֵי רָב וְכֶלֶב לֻמַּד חֶבֶל,
לֹא נָקִים דְּבִיר לַשָּׂר הַמְסַיֵּר אֶת הַחֶבֶל
עַל גַּפֵּי קִבְרוֹת-אָבוֹת בְּקָדְשֵׁי קָדְשֵׁי-עָם.

מִמְּרוֹם הַצּוּר הַלָּז שָׁם נִשְׁקַף יָם-הַשָּׁחוֹר,
הַפּוֹנֶה נֶגְבָּה, יָם שֶׁל חֵרוּת, שֶׁל תּוֹחֶלֶת...
הַתְּכַלְכְּלֶנּוּ עֵין הַחוֹלְמִים סָחוֹר-מָכוֹר?

הוֹי עִיר הַקְּבָרִים, הוֹי עִיר קְבָרִים עַל-גַּב קְבָרִים!
אַתְּ סֶמֶל-פְּלָאִים, אוֹת וְצִיּוֹן לְעַם-תַּגָּרִים,
הַחַי לְלֹא תִקְוָה לוֹ וּלְמִיתָה מְנֻוֶּלֶת.

13.4.1920


Чуфут-Кале -- Еврейская скала.
Но это не моя скала! То не моя скала, и не сравнится с
Иудеей моего народа она! Хоть на земных просторах
в скитаниях многих поколений знаки скорби во множестве
оставим в каждом месте, оросив их рyчьями крови.

Но мы, наследники по крови Маккавеев, на вершине
с покорностью вечной рабской, как у собак, приученных к страданию,
не станем возводить святилище для путешествующего по окрестностям вельможи,
на спинах могил предков, в святoй святых народа.

С вершины этой скалы видно Черное море,
зовущее на юг. Море свободы и надежды...
Насытит ли оно глаз грезящиx о меркантильном?

О, град могил, о град могил на плечах могил!
Ты - символ чудес, знак и память для торгового народа,
живущего без надежды для смерти безобразной.



Комментарий
Здесь поэт противопоставляет "Еврейскую Скалу" (по-татарски Чуфут-Кале, иудейско-караимское поселение близ Бахчисарая) и Иудею, подлинную, по его мнению, родину еврейского народа. Настоящая свобода возможна только на своей земле, и Еврейская Скала лишь возбуждает мечту о путеществии по Черному морю домой, в Палестину. Что же мешает обретению свободы? Отсутствие политической воли и самосознания народа, погрязшего в повседневной рутине, в торговле (Черниховский употребляет выражение "сахор-махор", буквально, "купля-продажа", ср. идишское "шахер-махер"). В стихотворении, возможно, отразились также непростые отношения между евреями, караимами и русскими властями. Черниховский упрекает обитателей Чуфут-Кале в том, что они построили святилище для путешетсвующего вельможи в собственной “святая святых”, что связывается с жеанием выслужиться перед властями.
לֹא קָם לִיהוּדָה
“Не встала на защиту Иудеи" или "не сравнится с Иудеей”
לֹא נָקִים דְּבִיר לַשָּׂר הַמְסַיֵּר אֶת הַחֶבֶל
“Не возвeдeм святилищa для путешествующего по окрестностям вельможи”. Не вполне ясно, какой исторический эпизод имеется в виду. Возможно, речь о "потемкинских деревнях", возводившихся после присоединения Крыма к России, чтобы впечатлить императрийцу и ее вельмож. В частности, чтобы продемонстрировать свою лояльность новым властям, в этом участвовали и обитатели Чуфут-Кале [нужна более точная ссылка здесь].
שָׁם נִשְׁקַף יָם-הַשָּׁחוֹר
“Оттуда видно Черное море.” Намек на движение по морю в Пaлестину, родину еврейского народа.
עֵין הַחוֹלְמִים סָחוֹר-מָכוֹר
“глаз грезящиx о меркантильном” - выражение “caxор-махор” (ср. "шахер-махер") означает "куплю-продажу", меркантильную деятельность.
הַחַי לְלֹא תִקְוָה לוֹ וּלְמִיתָה מְנֻוֶּלֶת
“живущий без надежды для смерти безобразной” - Поэт опять осуждает жизнь в рабстве, без борьбы за национальную независимость. Выражение "безобразная смерть" заинствовано из Мишны Сангедрин 7:3, где речь идет о различных видах казней.



הֲגַם כֹּהֵן לְאַלְלַהּ בֵּין אֶחָיו "טְשַׁטִּירְדַּג"
וְעַל כֶּתֶף הָרֵי קְרִים וּבָמוֹתָם יִשָּׂגֶב
וְחַשְׁרַת עָבִים לוֹ עִם בְּרָקִים – צְנִיף שֶׁל חָג,
מַה-יָּפֶה "דֶמֶדְּרְשִׁי" הַקָּם בִּנְפֹצוֹת רֶגֶב!

כֹּתַרְתּוֹ תִבְקַע עָב, וּלְרֹאשׁוֹ אַבְנֵי-נָגֶף:
מִי יִרְעֶה צֹאנוֹ בוֹ וּלְרוֹעוֹ יֹאמַר: נְהַג.
אֲדַמְדָּם-אָפוֹר הוּא, וּלְרַגְלָיו גַּנֵּי נֶגֶב,
יְרַקְרַק פֹּארוֹת בְּרוֹשׁ וְכֶסֶף-לִבְנֶה דַק.

וַהֲדַר עֵץ גֹּפֶר לוֹ בְתַלְתַּלִים רַעֲנַנִּים,
הַנִּשָּׂא מִכָּל גַּן וָרָם עַל יַעַר פֶּרֶא
מִלְּבֹא הַגַּיְא וְהַיָּם וְעַד בִּקְעַת בַּאַר-דָּרָא.

וּבְבֹא הַסְּתָו הַקָּר וּפָשַׁט עַל הַגַּנִּים,
וְאָבְלָה גֶפֶן קְרִים בַּעֲדִי זְהָבָהּ וּנְחֻשְׁתָּהּ,
מַה-יָפֶה "דֶמֶרְדְּשִׁי" הַצּוֹפֶה פְנֵי "אַלּוּשְׁטָה"!

אלושטה 1919

Гора Демерджи
В этом сонете, написанном в 1919 году в Алуште, Черниховский проявляет себя как мастер описания красот природы. Вершины Чатырдаг и Демерджи уподобляются им служителям Аллаха. Описания природы перекликаются с описанием человеческой красоты в Песне Песней, придавая тем самым дополнительное "антропоморфное" измерение: "сколь прекрасен Демержи, встающий среду множества глыб! Венец его рассекает тучу, а головы его непреступные камни (ср. Исайя 8:14)! Кто пасет стадо свое там, и пастуху скажет: продвигайся? Красновато-сер он, и у ног его сады Юга! Зеленоват ветвями кипарис, и нежно серебристы тополя! Великолепие смолистого древа ему, в свежих кудрях, возносящееся от каждого сада выше диких лесов. От входа в ущелье и моря до долины Бар-Дере. А с приходом осени холод распластает по садам, нарядятся виноградники Крыма в золотое и медное облачение. Сколь прекрасен Демерджи, устремляющий взор на Алушту!"

Сравним, например, с такими описаниями из Песни Песней: "Голова его - чистое золото, кудри его вьются, черны как ворон. Очи его - словно голуби у водных потоков, что купаются в молоке, вставленные в оправу." (ПП, 5:11). "Шея твоя - башня слоновой кости, очи твои - как пруды в Хешбоне у ворот Бат-Раббима, нос твой - как башня Леванона, устремляющая взор на Дамаск! Голова твоя - как Кармель, и пряди как пурпур, царь пленен кудрями! Сколь прекрасна ты и как ты приятна средь наслаждений, любовь." (ПП 7:5-7) Определенная ирония состоит в том, что если в Песне Песней описания природы служили метафорой для изображения красоты возлюбленного и возлюбленной, то в нашем сонете описание красот Крыма, отсылая читателя к библейской любовной поэме, наоборот, привносит эротический элемент в изображение природы.




אַלְלַה חֲסִין! וּבְפִי הַכּוֹפְרִים בּוֹ וּנְבִיאוֹ
יְצַו תְּהִלָּה וָשִׁיר לַאֲשֶׁר יִבְחַר בּוֹ!
מִיּוֹם שֶׁנִּטַּל כְּבוֹד בַּכְטְשִׁיסַרַי, וְחַרְבּוֹ
יְנוֹפֵף חֵיל מָסְקְבָה עַל-מָעוֹז קְרִים וְשִׂיאוֹ –

הַהֵיכָל מַחֲשֶׁה – הָס! מֵאֵין גֵּו חָם מַפְרִיעוֹ
כְּבָר חָרַב הָאֲגָם וְדָלַל מַזְרֵק שְׁבוֹ,
הַהַרְמוֹן וְהַגָּן – שֶׁסֻּגְּרוּ אָז מִבֹּא –
יְחַלֵּל בְּעֵינָיו זָר, וְהַשּׁוֹעֵר הוּא מְבִיאוֹ.

אַךְ יֹפִי נוּגֶה, חִין הַכָּרוּךְ בַּעֲקֵב
הוֹד שֶׁנִּסְתַּלֵּק כְּבָר וְגַעֲגוּעִים אוֹמְרִים כְּאֵב,
הֵן תַּעֲטֶנּוּ שְׂפַת הָרוֹדִים בְּקִסְמֵי שִׁיר.

וּבְעַנְנֵי הָרֹךְ וּבְלֵאוּת מְאֹד נָעֵמָה
בְּמַכְחֲלוֹת טֶרֶם יוֹם מְפַרְפְּרִים בַּדְּבִיר.
יִפָּגֵשׁ צֵל אֶת-צֵל שֶׁל מִרְיָם וְשֶׁל זָרֵמָה. [1]

9.10.1920

Как и в двух предыдущих сонетах, Черниховский прибегает здесь к мусульманской символике "Аллах велик!", впрочем, используя для слова "велик" библейское выражение "хасин" (Пс. 89:9). Сонет посвящен запустению ханского дворца, который однако, послужил источником вдохновения для "волшебной песни" в устах покорителей; конечно, имеется в видy "Бахчисарайский фонтан" Пушкина.

4. Поэт продолжает экспериментировать с описаниями природы. Названия растений из учебника ботаники соседствуют с географическими реалиями, такими как "Германия" или "Грузия". Вновь возникает магометанская символика, "Аллах" в последнем терцете и ангел смерти Азраил, известный, прежде всего из мусульманской традиции (хотя упоминаемый и в еврейских источниках). Как и в других случаях, обращаясь к мусульманской идее рока и предопределенности "перста Аллаха" (что, во многом, является обращением к воточному колориту вслед за Мицкевичем), Черниховский использует цитату из еврейского пророка Нахума (2:11). Фабула продолжает линию предыдущего сонета: чужестранцы-завоеватели, не умеющие даже прочитать имени обитательниц гарема, видят кладбищенские надгробные камни, под которыми те погребены.

Subscribe

  • (no subject)

    Решил соригинальничать, в разделе "благодарности" технической статьи, принятой в печать 21 числа 21 года 21 века, поставил благодарность Элегуа,…

  • (no subject)

    Надо же, такой старый, что попал в категорию "Исследователи прошлого века"! Про меня рассказывают студентам на семинарах. :)

  • (no subject)

    С интересом читаю книгу М. Р. Гинзбург и Е. Л. Яковлева "Эриксоновский гипноз. Систематический курс" (есть в сети). У меня создается впечатление, что…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment