מכל מלמדײ השכלתי (duchifat) wrote,
מכל מלמדײ השכלתי
duchifat

Categories:

"12 стульев" - анти-троцкистский роман?

А вот интересно, насколько общеизвестным является тот факт, что "12 стульев" - анти-троцкистский роман? Все эти шуточки про заговор "Союза меча и орала" и т.п. Более того, в тот момент (1927-1928) интеллигенция поддерживала Сталина против Троцкого? Вот что пишет в предисловии М. П. Одесский, Д. М. Фельдман:
http://az.lib.ru/i/ilfpetrov/text_0120.shtml

"Политический контекст

Понадобилось время, чтобы рецензенты окончательно убедились: авторы "Двенадцати стульев" не вышли за допустимые пределы и не собирались это делать. Наоборот -- они строго следовали требованиям конъюнктуры. Литературно-политической конъюнктуры, сложившейся к началу работы над романом, но отчасти изменившейся к моменту его издания. Под патронажем Нарбута они написали книгу о том, что в Шанхае ничего особенного не случилось. И таким образом выполнили партийную директиву.

Отметим, что действие в романе начинается весной и завершается осенью 1927 года -- накануне юбилея: к 7 ноября готовилось широкомасштабное празднование десятилетия со дня прихода к власти партии большевиков, десятилетия Советского государства. На это же время -- с весны по осень 1927 года -- пришелся решающий этап открытой полемики официального партийного руководства с "левой оппозицией" -- Л. Д. Троцким и его единомышленниками. Именно в контексте антитроцкистской полемики роман -- такой, каким он задумывался, -- был необычайно актуален.

Оппозиционеры уже давно утверждали, что лидеры партии -- И. В. Сталин и Н. И. Бухарин -- отказались ради упрочения личной власти от идеала "мировой революции", а это неизбежно создает непосредственную угрозу существованию СССР в условиях агрессивного "капиталистического окружения". Апологеты же официального партийного курса доказывали в свою очередь, что оппозиционеры -- экстремисты, не умеющие и не желающие работать в условиях мира и потому мечтающие о перманентных потрясениях "мировой революции", о возрождении "военного коммунизма", тогда как правящая группа Сталина--Бухарина -- гарант стабильности, опора нэпа.


Весной 1927 года у оппозиционеров появились новые аргументы. Неудачей завершились многолетние попытки "большевизировать" Китай, где шла многолетняя гражданская война, широко обсуждавшаяся советской прессой. 15 апреля советские газеты пространно-истерично сообщили о том, что в Шанхае недавние союзники -- китайские левые радикалы националистического толка -- изменили политическую ориентацию и приступили к уничтожению соотечественников-коммунистов.

Статья в "Правде" называлась "Шанхайский переворот", и это словосочетание вскоре стало термином. Лидеры "левой оппозиции" объявили "шанхайский переворот" закономерным результатом ошибочной сталинско-бухаринской политики, из-за которой страна оказалась на грани военной катастрофы. По их мнению, неудача в Китае, способствовавшая "спаду международного рабочего движения", отдалила "мировую революцию" и помогла "консолидации сил империализма", чреватой в ближайшем будущем тотальной войной всех буржуазных стран со страной социализма. Опасность, настаивали оппозиционеры, усугубляется еще и тем, что внутренняя политика правительства, нэп, снижает обороноспособность страны, поскольку ведет к "реставрации капитализма", множит и усиливает внутренних врагов, которые непременно будут консолидироваться с врагами внешними.

Сталинско-бухаринские пропагандисты попали в сложное положение: троцкисты апеллировали к модели "осажденная крепость", базовой для советской идеологии. Конечно, аргументы "левой оппозиции" легко было опровергнуть, ссылаясь, к примеру, на то, что "мировая революция", как свидетельствует недавний опыт, вообще маловероятна и "шанхайский переворот" -- в самом худшем случае -- означает лишь безвозвратную потерю средств, потраченных на экспансию в Китай, а вовсе не интервенцию, равным образом нет и "внутренней угрозы". Однако в этом случае официальные идеологи вынуждены были бы отвергнуть советскую аксиоматику: положения о "мировой революции", о постоянной военной угрозе со стороны "империалистических правительств", о заговорах "врагов внутренних" -- ее неотъемлемые элементы.

Пришлось прибегнуть к экивокам, объясняя, что "шанхайский переворот" -- событие хоть и досадное, но не столь значительное, как утверждают оппозиционеры; "мировая революция" все равно далека; война, конечно, неизбежна, только начнется еще не скоро; Красная армия способна разгромить всех агрессоров; что же до "врагов внутренних", то они никакой реальной силы не представляют. Да и вообще нет нужды всем и каждому постоянно рассуждать о "международном положении": на то есть правительство, а гражданам СССР надлежит выполнять его решения.

На тезисах официальной пропаганды и строится сюжет "Двенадцати стульев". Действие в романе начинается 15 апреля 1927 года, "шанхайский переворот", главная газетная новость, обсуждается героями, однако обсуждается между прочим, как событие вполне заурядное, никого не пугающее и не обнадеживающее, все соображения героев романа о "международном положении" подчеркнуто комичны, и тем более комичны попытки создать антисоветское подполье. Авторы последовательно убеждают читателя: в СССР нет питательной среды для "шпионской сети", "врагам внешним", даже если они сумеют проникнуть в страну, не на кого там всерьез опереться, угрозы "реставрации капитализма" нет. Это хоть и не согласовывалось с недавними и позднейшими пропагандистскими кампаниями, но идеально соответствовало правительственному "заказу" в конкретной ситуации -- полемике с Троцким.

К лету 1928 года роман уже не казался столь злободневным, как в 1927 году: политическая обстановка изменилась, "левая оппозиция" была сломлена, Троцкий удален с политической арены. Кроме того, Сталин отказался от союза с Бухариным, и теперь Бухарин числился в опаснейших оппозиционерах -- "правых уклонистах". А в полемике с "правыми уклонистами" официальная пропаганда вновь актуализовала модель "осажденной крепости". Ирония по поводу близкой "мировой революции", "империалистической агрессии", шпионажа и т. п. теперь выглядела неуместной.

Ильф и Петров оперативно реагировали на пропагандистские новшества, вносили в роман изменения, но заново переписывать его не стали. Все равно главная идеологическая установка "Двенадцати стульев" оставалась актуальной: надежды на "скорое падение большевиков" беспочвенны, СССР будет существовать, что бы ни предпринимали враги -- внешние и внутренние. С этой точки зрения "Двенадцать стульев" -- типичный "юбилейный роман". Однако антитроцкистская, точнее, антилевацкая направленность его оставалась вне сомнений, и характерно, что уже опальный Бухарин цитировал "Двенадцать стульев" в речи, опубликованной "Правдой" 2 декабря 1928 года.


Впрочем, рассуждения относительно сервилизма авторов здесь вряд ли уместны. Начнем с того, что антитроцкистская направленность, ставшая идеологической основой романа, была обусловлена не только "социальным заказом". Нападки в печати на Троцкого многие интеллектуалы воспринимали тогда в качестве признаков изменения к лучшему, возможности, так сказать, "большевизма с человеческим лицом". Участвуя в полемике, Ильф и Петров защищали, помимо прочего, нэп и стабильность, противопоставленные "военному коммунизму". Они вовремя уловили конъюнктуру, но, надо полагать, конъюнктурные расчеты не противоречили убеждениям.

Так уж совпало, что иронические пассажи по поводу советской фразеологии были с весны по осень 1928 года свидетельством лояльности, а "шпионские страсти", разглагольствования о "мировой революции" всемерно вышучивались в эту же пору как проявления троцкизма. С троцкизмом ассоциировалась и "левизна" в искусстве, авангардизм. Потому главными объектами пародий в "Двенадцати стульях" стали В. В. Маяковский, В. Э. Мейерхольд и Андрей Белый. Подробно эти пародии, а равным образом некоторые политические аллюзии, рассмотрены в комментарии."


И примеры по тексту:

... Умирает старый еврей... Один еврей... Вполне вероятно, соавторы не случайно акцентируют специфичность железнодорожных анекдотов. По свидетельству современников, активизация весной 1927 года полемики с троцкистами способствовала росту антисемитских настроений, широкому распространению слухов о том, что Троцкий, будучи евреем, подбирал сотрудников исключительно по национальному признаку, да и вообще пренебрегал интересами России, почему "здоровая часть партийного руководства" вынуждена теперь противостоять "еврейскому засилью", маскируя политической полемикой истинную причину -- борьбу с "обнаглевшими инородцами". Официальная пропаганда пыталась препятствовать распространению такого рода слухов, доказывая, что правительство отнюдь не замалчивает проблему и, конечно, не поощряет проявления антисемитизма, напротив, последовательно и неуклонно искореняет этот "пережиток эпохи царизма", несовместимый с советской идеологией, добиваясь заметных успехов. Вот и в романе "Двенадцать стульев" анекдоты о евреях -- такой же малозначимый комический элемент, как и упоминание о привычке железнодорожных пассажиров постоянно есть в дороге.

... верно говорят, что помещикам землю скоро отдавать будут?.. Шутка строится на очевидном тогда пародировании выступлений сторонников Л. Д. Троцкого, жестко критиковавших политику ЦК ВКП(б): льготы, которые получили в городе и особенно в деревне частные предприниматели, интерпретировались оппозиционерами как "начало реставрации капитализма". По мнению И. В. Сталина, на инвективы подобного рода следовало "отвечать лишь насмешкой", что и делалось. К примеру, в интервью "Беседа с иностранными рабочими делегациями", опубликованном "Правдой" 13 ноября 1927 года, Сталин иронизировал: "Надо полагать, что Коминтерн и ВКП(б) выдают с головой рабочий класс СССР контрреволюционерам всех стран. Более того, я могу вам сообщить, что Коминтерн и ВКП(б) решили на днях вернуть в СССР всех изгнанных из нашей страны помещиков и капиталистов и возвратить им фабрики и заводы. И это не все. Коминтерн и ВКП(б) пошли дальше, решив, что настало время перейти большевикам к питанию человеческим мясом. Наконец, у нас имеется решение национализировать всех женщин и ввести в практику насилование своих же собственных сестер". Таким образом, пьяный дворник лишь доводит до абсурда -- по-сталински -- тезис троцкистов, однако эпизод в пивной был все же исключен из романа.

... если линия говорила правду, -- вдова должна была бы дожить до мировой революции... Так в рукописи. То, что авторы соотносят начало мировой революции с неопределенно далеким будущим, нельзя в данном случае рассматривать как насмешку над правительственными идеологическими установками. Наоборот, высмеиваются лишь троцкистские призывы к "перманентной революции", ироническая трактовка которых официально пропагандировалась. Однако вне тогдашнего политического контекста шутка оказалась рискованной, почему сочетание "до мировой революции" и было заменено на привычно нейтральное -- "до Страшного суда".

... заговорил о международном положении... Ирония авторов по поводу обязательного анализа "международного положения" на митингах, посвященных совсем другим вопросам, отнюдь не воспринималась в 1927 году как фрондерство, поскольку в периодике постоянно высмеивались лидеры троцкистской оппозиции, сводившие практически любую тему к обсуждению "международного положения", точнее -- внешнеполитических провалов официального руководства. К примеру, Н. И. Бухарин, выступая на Московской губернской партконференции в ноябре 1927 года, шутил: "Я, товарищи, детально останавливаться не буду на международном положении. Я не иронически это говорю, хотя и знаю, что это может послужить поводом для того, чтобы наша оппозиция сказала: ну, вот, "национальная ограниченность", потому что мало говорил о международном положении".

... "О хлебе, качестве продукции и о любимой"... Заглавие пародийно воспроизводит легко опознаваемую читателями структуру "агиток" Маяковского: "О "фиасках", "апогеях" и других неведомых вещах", "Стихотворение о Мясницкой, о бабе и о всероссийском масштабе" и т. п. Кстати, в июне 1927 года начался выпуск собрания сочинений Маяковского, но вскоре он стал объектом довольно жесткой критики. Поводом была позже признанная хрестоматийно-советской, юбилейная "октябрьская" поэма "Хорошо!". В 1927 году Маяковский читал ее с эстрады, печатал фрагментами в периодике, затем выпустил отдельным изданием. Описывая первое десятилетие советской истории, он традиционно упоминал Троцкого и других оппозиционеров среди вождей октябрьского восстания, уверял читателей, что партия едина, и призывал готовиться к грядущим боям в "Европах и Азиях", то есть скорой "мировой революции". В общем, не уследив за перипетиями партийной борьбы, сделал все, от чего официальные идеологи рекомендовали воздержаться, высказался по-троцкистски. Неудача была скандальной, и скандальность усугублялась спецификой литературной репутации Маяковского, некогда слывшего нонконформистом, мятежником, буяном, но вот уже десять лет как ставшего образцово лояльным и требовавшего признания за собой статуса советского классика, непогрешимого в области истолкования партийной политики. Возможно, по этим причинам Маяковский -- его стихи, биография -- едва ли не главный объект иронического осмысления в обзоре "литературно-театральной Москвы" Ильфа и Петрова, о чем уже упоминалось во вступительной статье.

Subscribe

  • (no subject)

    В Москве вводят ограничения, боюсь, как бы то же самое не произошло в Питере. Тогда танцы-концерты накроются. Тут только 10% привитых, допустим 25%…

  • dybr

    В Питере нарастает волна эпидемии, я очень боюсь, что, танцы закроют. Тут провакцинировано только 10% населения (а для стадного иммунитета надо 50%),…

  • (no subject)

    Много говорят о версии утечки вируса из Уханского институте вирусологии. При этом никаких новых данных в пользу этой версии нет. Эта версия…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments