מכל מלמדײ השכלתי (duchifat) wrote,
מכל מלמדײ השכלתי
duchifat

Хорошее интервью В. Дымшица

http://www.lechaim.ru/4455
Хорошее и умное интервью Валеры Дымшица. Мне понравилось, что он упоминает Илью Дворкина (и не понравилось, что в конце там завуалированный плевок в адрес Э-ча).

"Это проблема поколенческая — почти все люди, которые складывали фундамент Jewish studies в России на рубеже XX–XXI веков, в этой области автодидакты. Они построили кафедры и университеты, из которых уже выходят профессионалы. Самомобилизованное такое поколение отцов‑основателей, самообучившееся. С другой стороны, автодидакт может не знать каких‑то простых вещей, дважды два четыре, но в чем‑то он оказывается шире, естественнее и свободнее. В свое время я работал с замечательными израильскими искусствоведами — светлой памяти профессором Бецалелем Наркиссом и профессором Ализой Коэн‑Мушлин. Ализа — медиевист, специалист по готическим рукописям, а Наркисс — византинист. И вот в свободное от своих медиевистических штудий время они придумали такую науку — еврейское искусство, стали его преподавать, сделали такую кафедру, хотя их самих никто еврейскому искусству не учил. А с нами в общих проектах работали их ученики, докторанты — профессионалы, те, кто с первого курса пошел учить еврейское искусство. И они в подметки не годились своим учителям — тем, кто не учил, но выдумал его."


"Когда я в эти еврейские дела вляпался, мне было лет 30. Параллельно происходило несколько вещей. Ведь так не бывает, чтобы человек встал утром, почистил зубы, ударился головой о кафельный пол и стал Финистом — ясным соколом или специалистом по иудаике, сжег все, чему поклонялся, и поклонился всему, что сжигал. Во‑первых, ты во что‑то влезаешь, и чем глубже влезаешь, тем интереснее становится. А тогда был момент такого «штурм унд дранг», и было особенно интересно. Понятно, что лучше быть географом во времена Колумба, нежели сейчас: шансов найти новый материк нету, а тогда были. Как барон Мюнхгаузен совершал несколько подвигов до завтрака, можно было до завтрака сделать несколько научных открытий. Мы тогда с Ильей Дворкиным делали элементарную вещь — просто наносили на карту сохранившиеся значимые исторические и художественные памятники. А ситуация такая, что куда бы ты ни шагнул, везде чудеса, успехи. Пионерство вот это, первооткрывательство, золотая лихорадка.

Во‑вторых, в середине 1990‑х годов естественные науки в России умирали в диких муках и корчах. Есть такие приятные занятия, вроде математики или филологии, когда нужен карандаш и чистый лист бумаги. В нашем деле нужны реактивы, установки, лаборанты, посуда — это дорогая игрушка, требующая инфраструктуры и логистики. Это все разваливалось на глазах. Вообще говоря, чтобы сохранить себя в профессии, сохранить элементарное самоуважение, надо было немедленно валить, немедленно. Но по многим причинам я этого делать не хотел. Я к тому моменту уже довольно давно переводил и осознавал себя переводчиком‑литератором, связанным с русским языком. Потом, я люблю город Петербург. Потом, первая половина 1990‑х была все‑таки очень оптимистична, я участвовал — по мере своих слабых сил — в событиях 1991 года, баррикады строил, «Ельцин — наш президент, Собчак — наш мэр», всякое такое. Мы жили, стиснув зубы, во всем этом дерьме при советской власти, и теперь, когда что‑то такое начало получаться, взять и уехать? Какого черта? Зачем? У меня тогда было очень сильное ощущение, что это все мое: мы за это боролись, мы это отстояли. Как у всех, собственно. Короче, не хотел я никуда уезжать, да и сейчас, честно сказать, не хочу.

И вот по сумме этих обстоятельств я начал с Илюшей Дворкиным ездить в экспедиции на Украину, смотреть на все эти чудеса: кладбища XVIII века, резные надгробия, крепостные синагоги. Страшно эффектно и романтично. Фишка с экспедициями, придуманная Дворкиным, очень способствовала внутреннему переустройству десятков, даже сотен людей, молодых и не очень. Это была такая духовная мясорубка, откуда люди выходили какими‑то другими. Это был мощнейший инструмент."


"И в 2004 году совместно с московским Центром «Сэфер» мы организовали первую так называемую «школу на колесах», приехали в город Могилев‑Подольский, и я просто вынул из кармана программу С. Ан‑ского, составленную 90 лет назад, в 1913 году, и стал людям по списку задавать вопросы. И тут полились неостановимым потоком рассказы о народной медицине, о суевериях, о нечистых духах, о праздниках. И меня пробило. И дальше мы стали заниматься собирательской работой, связанной с культурной и социальной антропологией, фольклористикой. "

"И я стал думать и понял: дело в ауре места, в том, что образ еврейской культуры, создаваемый в этом музее, за счет ее богатства, разнообразия — художественного, литературного, биографического — настолько обаятелен, что вся эта гадость к посетителю, даже неподготовленному, не липнет. Он думает: как же так, эти творческие люди столько всего напостроили и напридумывали — и их обвиняют, что они какие‑то кровососные пауки? Ну что за чепуха. И вот я думаю, что если ставить какие‑то внеположные культурной или научной работе задачи, то они заключаются в том, что надо не рассказывать, какие евреи хорошие, а сделать еврейский голос полноправным голосом в хоре культуры, потому что это, ей‑богу, не самый плохой голос."

"Это работает и в связи с нынешней политической ситуацией. На Западе могут думать: Россия такая гадина, что она вытворяет на Украине, как она себя агрессивно ведет. Но вы — страна Пушкина и Достоевского, и мы вас судим не по вашим сиюминутным козлам, а по вечным ценностям. И поцарапать эту полированную поверхность высокой культуры невозможно. Как нас учил товарищ Сталин, «гитлеры приходят и уходят, а народ германский — остается». Культурное богатство и включенность его в мировой хор решают подобные проблемы, решают непреднамеренно — все важные вещи делаются непреднамеренно."


" Когда я начал работать у Ильи Дворкина в Еврейском университете, к нам примкнула очень симпатичная, немолодая уже дама Светлана Израилевна С., искусствовед, специалист по иконописи. Она, как многие в 1990‑х годах, открыла в себе еврея и решила поучаствовать в Еврейском университете. И вот мы сидим на работе, пьем чай, и Светлана Израилевна с большим напором рассказывает о том, как нелегко ей было жить в советской стране с отчеством «Израилевна», как добрые люди не раз намекали ей, что надо бы отчество сменить — либо в документах, либо хотя бы в устной практике, но она всегда свято чтила память своего отца и гордо с этим отчеством шла по жизни, несмотря на такие и сякие troubles. И я сижу и охаю и ахаю, сочувствую ей и восхищаюсь. И мы допили чай и пошли заниматься своими делами, и только через час или два до меня дошло, что я — Валерий Аронович и всю жизнь живу с отчеством «Аронович»"


Про СИ вспомнилась история, где-то на западной Украине подо Львовом мы несколько человек общались с (вполне дружественными) местными жителями. Они стали знакомиться, один из местных жителей обращаясь к СИ говорит типа "Меня звать Мыкола! А вы откуда, вас як зовут?", на что Светлана Израилевна быстро ответила "Мы из Питера, а зовут наc всех по разному". Это "зовут нас всех по-разному" еще долго было, как теперь говорят, "мемом".
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • питерские наблюдения

    1) В районе Пяти углов, наверно, штук 50 разных ресторанов. Среди них - израильский Бе-кицер (мне там ожидаемо не понравилось). Еще есть бар "Цыгане…

  • Pierce’s Abduction of Science: Is Anti-Intellectualism of American Universities Rooted in Pragmatism

    Пишу злобную анти-американскую статью про измерение науки деньгами. Выложу-ка сюда кусок черновика, может, у кого какие замечания? Я, в частности,…

  • (no subject)

    На мой взгляд (это я все про трактат Аркадьева думаю), бесконечность возникает не в языке (с его потенциальной возможностью бесконечной рекурсии) а…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments