March 20th, 2007

"Babel"

Посмотрел на Ди-Ви-Ди «Бавель». В первой половине фильма все четыре рассматриваемые нации (арабы, американцы, мексиканцы и японцы) кажутся жуткими уродами, и смотреть как это являющееся нормой жизни и потому не замечаемое участниками глобальное уродство медленно но верно ведет ко всяческим катастрофам – невыносимо. Действительно, Бавель. Примерно за треть до конца становится ясно, что все движется к хеппи-энду: раненая американка выживет, брошеных в пустыне детей найдут, обделенную лаской японскую девушку приласкают, катастрофы окажутся совсем не страшными, уродские нации предстанут вполне благородными, а американцы лучше всех. Поэтому ощущение жути происходящего сменяется скукой. Как бы показали Вавилон и спрятали подальше.

gibbor and "Fruma" или афилу им кулланy гибборим

Не удержался и все же высказал свое мнение по поводу Гибора и девочки "Фрумы":
Проблема в том, что в рамках принципиально имперской русской культуры не остается ни малейшего места для анархии, провинции, децентрализации. Я мог бы долго про это рассуждать: и про то, что в русском нет (письменных) диалектов или пиджинов, и про то как миллионы школьников в одинаковой униформе от Чукотки до Калининграда открывали одну и ту же страницу из Достоевского или Толстого, в соответствии с утвержденной Минпросом в Москве программой. Ни в одной стране, ни в Китае, ни в испаноязычных землях никогда не было такой степени имперского единообразия. Вот это-то и не очень совместимо с попытками еврейского существования, которое не очень хорошо переносит централизацию. Другими словами, проблема Гиббора не в том, что он "лузер" (как ты изящно выразился) или "еврей-лузер", или "лузер, выдающий себя за еврея", или "жертва холокоста", или "предатель своего народа". Настоящая его беда в том, что он человек русской культуры со всеми ее уродливыми проявлениями, одно из которых и было продемонстрировано.



На что А.Л. ответил о своем:
Почему, например, немцы каются, прорабатывают свое нацистское прошлое, а постсоветские люди как будто бы не чувствуют своей личной ответственности за Империю Зла?
Была в советологии простая и ясная схема: советская культура делилась на официальную, подцензурную, и неофициальную, более-менее оппозиционную власти. А потом пришел Юрчак и говорит: между диссидентами и партийными функционерами была еще прослойка, причем очень толстая прослойка"нормальных людей" и гибридной культуры - не совсем официальной и не совсем диссидентской. И что же вот эти "нормальные люди" - должны ли они чувствовать себя пособниками режима или его жертвами? Нет, вроде бы не чувствуют - ни теми, ни другими. Не оправдывают режим, но и вины за пассивное соучастие не ощущают.
И вдруг, благодаря рассказу Гибора, мы получили массовое проявление чувства вины. Его герой тоже располагается посередине, он - "нормальный человек", не палач и не жертва. Но если история государства никакой особой эмоциональной реакции у "нормального человека" не вызывает, то простейшая проекция этой истории на ситуацию в группе подростков вызвала взрыв эмоций. Это впечатляет. Выходит, есть у постсоветских людей чувство вины - но не там, где его искали и пытались вызвать. И, значит, есть огромный потенциал для объединения.
Конечно, весь этот потенциал можно и распылить, выпустить пар вхолостую. Но мне хотелось бы, чтобы еврейская часть этого пара не ушла в воздух.

Навеяно http://www.lib.ru/FILOSOF/IRHIN/owere.txt

Навеяно вот этой книжкой:
http://www.lib.ru/FILOSOF/IRHIN/owere.txt

И. Пригожин писал, что законы Кеплера и Ньютона были открыты в 17 веке благодаря той случайности, что планеты имеют массу гораздо меньшую чем Солнце. Благодаяря наличию малого параметра, движение планет можно с большой точностью представть как легко интергрируемую проблему двух тел. В то время кaк в общем случае интегрируемые системы представляют собой лишь мизерную часть от всех возможных ситуаций. Согласно Пригожину, если бы в Солнечной системе было две центральных звезды, а не одна, то времена суток и сезоны года сменялись бы непериодически, и вместо законов Ньютона могли быть открыты какие-та вероятностные закономерности, основанные на статистических наблюдениях. Важно, что этот частный случай, простое интегрируемое движение, удалось выделить из более общего случая, однако надежда, что любое движение может быть сведено к этомy простому частному случаю, неоправдана.

Если представлять реальность в виду "фильма", который нам показывают, то получается, что наука раннего Нового времени, устранив субъект из рассмотрения и сконцентрировавшись на описании «объективной» реальности, выделила в этом фильме те простые закономерности, которые могут быть рассмотрены как объективные. При этом, однако, надежда на то, что все проявления реальности могут быть сведены к такиму частному случаю вряд ли оправданы. Однако механизмов для описания субъективной реальности у науки пока нет. В указанной книге приводится как минимум три примера того, как субъект возвращается "с черного хода" в физику: квантовая механика и роль наблюдателя в ней, антропный принцип в космологии и роль математического языка (и языка символов вообще) в описании физической реальности (по мнению авторов, математика отражает скорее закономерности человеческого мышления, чем физические реалии). К этому можно, конечно, добавить пришедший на смену рационализму постмодернистский взгляд на мир, далеко не ограниченнный физикой, который принижет значение "объективного" и показывает его несостоятельность в самых разных ситуациях. С той оговоркий, что конструктивная (а не критическая) ценность такого взгляда не вполне ясна.